Почему Культура побеждает: в знак признательности Иэну Бэнксу

Перевод статьи о цикле «Культура» Иэна Бэнкса. Автор: Джозеф Хит. Оригинал тут.

Пытаться победить Культуру – это то же, что пытаться уничтожить мем.

Много лет назад моя подруга, которая интересуется такими вещами, дала мне книгу и сказала: “Вот, обязательно прочти это”. Это был роман Иэна Бэнкса “Выбор оружия”.

Я прочитал краткое изложение на задней обложке и спросил: “А что такое Культура?”

“Ну”, сказала она, “это сложно.” И начала объяснять.

“В Таиланде есть понятие Собаки. Куда бы ты ни пошёл, ты везде видишь Собаку. Она ждёт на обочине дороги или бродит по рынку. У неё нет породы, это обобщённая собака. Если любая собака любой породы оказывается на улице, то через пару поколений она превратится в Собаку. Культура – это то же самое, это победитель, результат эволюции всех культур, конечная точка, к которой все сходится.”

“Пожалуй, почитаю”, сказал я.

“Да, и там ещё есть эпизод, когда главному герою отрезают голову – точнее сказать, ему отрезают тело, – и дрон дарит ему шляпу с пожеланием, чтобы тот быстрее поправлялся.”

 

В итоге “Выбор оружия” не стала моей любимой книгой, но понравилась мне достаточно для того, чтобы я прочитал и предыдущую книгу Бэнкса “Вспомни о Флебе”. В ней я нашёл более полное объяснение основ его мира, и после неё Бэнкс стал для меня одним из великих провидцев конца 20-го века в жанре научной фантастики.

По сравнению с другими современными Бэнксу писателями-‘провидцами’ – Уильямом Гибсоном, Нилом Стивенсоном – Бэнкса недооценивают из-за того, что Гибсон и Стивенсон предвидели определённые направления технологического развития и размышляли о том, как будет выглядеть мир, преобразованный при помощи ‘киберпространства’. Творчество обоих этих писателей сыграло ключевую роль в нашем понимании того, что настоящая технологическая революция, происходящая в нашем обществе, основывалась не на механизмах, а на сборе, передаче и обработке информации.

Бэнкс, напротив, представил будущее, порождённое в первую очередь культурной эволюцией, и лишь затем – технологической. Я утверждаю, что его видение более основательно, но при этом сложнее для понимания из-за того, что мы полностью захвачены культурными процессами и воспринимаем окружающий мир через их призму, так что нам сложно оценить долгосрочные тенденции со стороны.

 

В самом деле, современные писатели-фантасты так мало внимания уделяют эволюции культуры и общества, что обычной историей для этого жанра стало технологически развитое общество, использующее по-настоящему древние социальные структуры. Самым заметным примером является “Дюна” Фрэнка Герберта, описывающая развитую галактическую цивилизацию, в которой основу социальной структуры составляют соперничающие ‘дома’, представляющие из себя большие кланы, признающие номинальную власть ‘императора’. Привлекательность этой книги, по-видимому, частично объясняется сочетанием социального устройства из далёкого прошлого – которое без существенных изменений подошло бы для романа в жанре фэнтези – и технологий будущего.

Такая конструкция любопытна тем, что она категорически отрицает мнение Маркса о том, что развитие производственных технологий влечёт за собой развитие производственных отношений (“Ручная мельница даёт вам общество с сюзереном во главе, паровая мельница – общество с промышленным капиталистом.” [1]). Говоря современным языком, Маркс утверждал, что существует функциональная связь между технологией и социальным устройством, из-за которой их нельзя комбинировать как угодно. В этом Маркс был, несомненно, прав, так что “Дюна” по своей сути социально наивна. Феодализм и энергетическое оружие не сочетаются – феодальное общество не сможет производить энергетическое оружие, а энергетическое оружие подорвёт основы феодального общества.

“Дюна”, по крайней мере, демонстрирует избыточность, реализуя сценарий, в котором развитие технологии и общества идут в разных направлениях. Менее трудозатратный вариант, давно навязший в зубах у последователей жанра научной фантастики, заключается в том, чтобы представить будущее как чуть замаскированную версию Римской империи. Вероятно, все началось с книг Айзека Азимова об “Основании”, сюжет которых использует падение Римской империи в качестве образца. “Звездный Путь” Джина Родденберри постоянно использует классические отсылки (двойную звезду, Ромула и Рема) и сюжетные повороты. И, конечно, “Звездные Войны” Джорджа Лукаса описывают падение ‘республики’ и основание ‘империи’. Для всех этих книг общим является то, что они предлагают людям будущего решать социальные и политические проблемы, взятые из нашего далёкого прошлого.

 

Работы Бэнкса отличает то, что он представляет ситуацию, в которой развитие технологий привело и к изменениям в социальной структуре, так что людям приходится сталкиваться с новыми социальными и политическими проблемами. Бэнкс тщательно продумывает социальные и политические последствия технологических изменений. Например, если общество разработало частично разумных дронов, которым можно поручить слежку за выбранными людьми, нужна ли все ещё система уголовного правосудия? В результате в Культуре лиц, совершивших достаточно тяжкие проступки, без их согласия помещают под постоянное наблюдение ‘дрона-автономника’, который не позволяет совершить повторное преступление. Помимо уменьшения до нуля количества рецидивов, такая мера служит мощным сдерживающим фактором, т.к. никому не захочется находиться под наблюдением дрона всю оставшуюся жизнь.

Такая экстраполяция существующих тенденций представляется вполне правдоподобной – уже сейчас правоохранительные органы применяют электронные браслеты. Но в связи с этим возникают новые вопросы. Например, если нет необходимости в системе уголовного правосудия, то государство лишается одного из основных смыслов своего существования. Это одна из причин социальных изменений, которые лежат в основе политической анархии, являющейся центральной особенностью Культуры. Но есть и более фундаментальная причина. Главная особенность вселенной Бэнкса заключается в том, что он описывает сценарий, при котором технологическое развитие избавило культуру от всех функциональных ограничений – и культура стала чистым мемом. Это, пожалуй, его главная идея, но к ней следует подходить постепенно.

Слово ‘мем’ ввёл в употребление Ричард Докинз для описания культурного эквивалента гена [2]. Напомню, что, согласно Докинзу, простейшими кирпичиками жизни являются ‘репликаторы’, под которыми он понимает просто “то, что может воспроизводиться”. Его ключевым наблюдением является то, что репликаторы существуют не только в биосфере, но и в социальном поведении человека. Во многих случаях мемы предоставляют своему носителю очевидные преимущества, так что легко понять, каким образом они воспроизводятся – например, человеческий обычай использовать огонь для приготовления пищи распространяется вместе с культурой. Другие культурные особенности воспроизводятся не из-за того, что предоставляют какую-то конкретную выгоду – в некоторых случаях они даже наносят вред своему носителю, – но потому что они используют какую-то удачную ‘уловку’ для того, чтобы обеспечить себе воспроизводство.

Культуру можно назвать функциональной, если она вносит вклад в материальное воспроизводство общества и в свою очередь сама подчиняется требованию вносить этот вклад. Задачи, которые требуется коллективно решать для того, чтобы производить достаточное количество еды, обеспечивать безопасность, обучать молодёжь, поддерживать социальный порядок и, в итоге, производить различные блага цивилизации, на фундаментальном уровне задают структуру социальных институтов. Процесс социализации порождает различные типы личностей, которые способствуют выполнению индивидами ролей (например, быть воином, рабочим, учителем), установленных этими институтами, в результате чего между ними устанавливается примерное соответствие. Термин ‘культура’ используется для обозначения символического или информационного соответствия между социальными институтами и типами личностей, которое воспроизводится на протяжении поколений [3].

В примерах из этногеографии поразительно часто наблюдается точное соответствие между культурой общества и требованиями, которые выдвигают его социальные институты. В обществе, существующем в условиях постоянной внешней военной угрозы, будут высоко цениться военные и боевые качества. В обществе с экономикой, основанной на совместном труде, будет осуждаться лень. В обществе с равными правами властность будет считаться отрицательной чертой характера. В индустриальном обществе с регламентированным рабочим графиком будет цениться пунктуальность, и т.д.

Конечно, бывают и случаи плохого соответствия между ними (т.е. культура является дисфункциональной). И, разумеется, одним из главных препятствий на пути изменения социальных институтов для многих обществ является невозможность культуры адаптироваться к новым моделям. (Например, бюрократическую систему сложно создать в культурах, где высоко ценятся семейные связи, т.к. они приведут к появлению непотизма и коррупции.)

Снова обращаясь к этногеографии, можно заметить, что человеческим обществам присущ необычайный плюрализм и изобретательность. Но этот плюрализм существует как в культуре, так и в социальном устройстве.

На протяжении истории культуры соперничали друг с другом, в результате чего некоторые становились больше и влиятельней, а другие угасали или полностью исчезали. Похожая динамика наблюдается и в соперничестве языков, где некоторые вымирают, а некоторые – например, мандарин, английский и испанский – становятся ‘гиперязыками’ и набирают все больше силы по мере роста. Так же возникают и ‘гиперкультуры’, которые становятся точками притяжении для остальных.

В исторической перспективе такого соревнования культур главным источником конкурентного преимущества было способствование установлению привлекательного социального устройства или эффективной системы сотрудничества. Рассмотрим в качестве примера огромное влияние, которое Римская культура оказала на Западную Европу. Её выдающееся наследие проявилось в том, что спустя тысячу лет после падения Римской империи школьники продолжали изучать труды Цицерона, Кодекс Юстиниана применялся повсеместно в качестве системы права, а латынь использовалась в качестве письменного языка во время занятий. Основная причина, почему римлянам подражали, заключалась в том, что их культура обеспечила существование самой большой и долговременной империи Западной Европы.

Аналогично, Ханьская культура смогла распространиться по всему Китаю главным образом благодаря институтам, возникновению и существованию которых она способствовала. Среди них, помимо общей структуры империи, были обеспечивающие её функционирование огромная бюрократическая система и конкурентная система проверок, приводящая к эффективному администрированию.

Общества с сильными институтами богатеют, становятся сильнее в военном плане или сочетают эти два направления развития. Культуры таких обществ воспроизводятся либо через подражание, либо через навязывание. [4] Но, тем не менее, на протяжении последнего века главной тенденцией в человеческих сообществах стало значительное сближение структуры институтов. Что важнее, необходимость принятия рыночной экономики и бюрократического государства как единственной привлекательной социальной структуры на национальном уровне была признана во всем мире практически единогласно. Можно считать это главным шаблоном для создания ‘успешного’ общества. Это привело к неслыханному уменьшению культурного многообразия, т.к. культуры, несовместимые с капитализмом или бюрократией понемногу угасали или изменялись.

Такую тенденцию культурного отсева часто ошибочно называют насаждением западных норм и идеалов. Многое из этого на самом деле является процессом адаптации, через который приходится пройти любой культуре, чтобы соответствовать функциональным требованиям капитализма и бюрократии. Дело не в том, что другие культуры становятся более ‘западными’, а в том, что все культуры, включая западные, сходятся к небольшому количеству вариантов. [5]

Одним из интересных следствий этого процесса является то, что конкуренция между культурами приобретает все менее функциональный характер. Институты современного бюрократического капитализма решают многие традиционные задачи социальной интеграции почти механически. В результате между современными ‘гиперкультурами’ – например, американской, японской, европейской – почти нет различий с функциональной точки зрения. Ни одна из них не выделяется в худшую или лучшую сторону с точки зрения создания успешного общества. И в какой области тогда конкурировать? Остаются только меметические свойства культуры, т.е. чистая способность к воспроизводству.

Вернёмся опять к первоначальному описанию мема Докинзом. Мему для воспроизводства не обязательно предоставлять своему носителю какие-либо преимущества. Докинз приводит в качестве убедительного примера письмо счастья, современные эквиваленты которого передаются по электронной почте или в твиттере. В нем обычно излагается малоубедительная история, призванная побудить читателя переслать письмо всем своим знакомым. История не должна быть полностью правдивой, а всего лишь достаточно правдоподобной, чтобы часть получивших письмо поверила в неё и отправила письмо дальше достаточно большому количеству людей.

Далее, как продолжает Докинз, распространение многих религий можно объяснить схожим образом. Одним из основополагающих факторов в распространении христианства является миссионерский пыл и желание обратить неверующих, которыми христианство наделяет своих последователей. Как известно, китайцы в 15-м веке несколько раз снаряжали морские экспедиции в Африку. Но, не найдя по прибытии ничего для себя интересного, они просто разворачивались и уплывали домой, не оказав никакого влияния на посещённые ими земли. Напротив, европейцы, хоть и были главным образом заинтересованы в прокладке морских путей вокруг континента, взяли с собой священников, которые заметили миллионы нуждающихся в спасении душ и открыли там свою лавочку.

Сравнивая системы верований, можно заметить, что сила конфуцианизма заключается в основном в его функциональных свойствах – он был одной из первопричин формирования государства и привёл к созданию крайне стабильной и устойчивой социальной структуры в китайском государстве. Чтобы объяснить распространение Ханьской культуры, необходимо упомянуть её тесную связь с социальными институтами, созданию которых она способствовала и которые она помогала поддерживать. Эта культура распространялась не через подражание, а за счёт силы институтов, с которыми она была функционально связана. Таким образом, её способность распространяться за пределы государственных систем, которые она поддерживала, была ограничена. Сила христианства, напротив, в его вирусных качествах – оно очень хорошо распространяется само по себе, но его способность создавать стабильное государственное устройство гораздо ниже. Те же свойства, которые позволили ему захватить изнутри Римскую империю, объясняют его современный успех в не-западных странах (таких, как Корея или Гана).

 

Теперь рассмотрим сценарий Бэнкса. Пусть процессы, которые привели к возникновению современных гиперкультур, продолжат развиваться на протяжении ещё трёх или четырёх сотен лет. Первым результатом станет полная дефункционализация культуры. Бэнкс предположил, что для всех эндемических проблем человеческого общества найдётся технологическое решение (так же, как дроны решили проблему криминального правосудия). Также он предположил, что будет решена проблема дефицита ресурсов, и никто не будет обязан работать (хотя люди будут вольны работать, если захотят). Все важные решения будут приниматься доброжелательным технократическим советом искусственных интеллектов (или ‘Разумов’).

Что тогда останется человечеству (или, точнее, гуманоидам)? На индивидуальном уровне Бэнкс описывает такую же жизнь, как и в “Кузнечике” Бернарда Свитса – все становится игрой и в каком-то смысле больше не воспринимается всерьёз. [6] Но Бэнкс пошёл дальше при анализе социальных последствий. Что происходит с культурой, освобождённой от функциональных ограничений? Кажется очевидным, что в последующем за этим соперничестве победит самая заразная культура. Другими словами, Культурой станет та, которая лучше всех воспроизводит себя, взывая к эмоциональным и эстетическим предпочтениям и вкусам гуманоидных жизненных форм.

Вот почему Хорзе, главному герою “Вспомни о Флебе”, не нравится Культура. Повествование развивается на фоне Идиранско-Культурной войны, и отличается от других романов о Культуре тем, что главный герой сражается на стороне идиран, и занимает по отношению к Культуре позицию внешнего наблюдателя. Идиране представляют образец старомодной функциональной культуры – политическая структура их империи иерархична, авторитарна, полагается на религию.

Война между идиранами и Культурой необычно асимметрична, т.к. Культура не является империей или даже государством в традиционном смысле, а представляет из себя просто культуру. У неё нет столицы и даже собственной территории в традиционном смысле. (“Во время первой фазы войны Культура большую часть времени отступала перед идиранами, быстро расширявшими сферу своего влияния, завершала перевод промышленности на военные рельсы и создавала военный флот… Культура была способна использовать почти всю Галактику, чтобы спрятаться в ней. Само её существование стало мобильным: даже орбиталища могли передвигаться, или же население покидало их, перемещаясь на другие объекты. Религиозные воззрения идиран требовали захватывать и удерживать все, что можно, – защищать границы, оборонять планеты и луны, а превыше всего – любой ценой обеспечивать безопасность Идира.” [7])

Хорза – не идиранец, а один из немногих оставшихся в живых членов расы оборотней. Вопрос, поставленный в романе – и который ему самому прямо задаёт агентка Культуры Перостек Бальведа – почему он сражается за идиран, несмотря на то, что они, по их собственному признанию, являются религиозными фанатиками, убеждёнными в превосходстве собственной расы? (“[Идиранам] с самого начала было понятно, что их джихад, имеющий целью “умиротворить, интегрировать и обучить” эти виды, привести их под око идиранского Бога, должен был продолжаться и расширяться, иначе он терял всякий смысл.” [8]) Суть Культуры, напротив, заключается в мирном сосуществовании, толерантности и равенстве. Так почему член не вовлечённой в конфликт третьей расы выбрал сторону Идиран?

Для Хорзы разница между идиранами и Культурой заключается в том, что идиране, при всех их недостатках, обладают определённой глубиной или, иначе говоря, серьёзностью, которой нет у Культуры. У их действий есть смысл. Говоря философскими терминами, их жизнь определяется тем, что Чарльз Тейлор назвал ‘строгой оценкой’. [9] (Действительно, неспособность Культуры относиться к войне серьёзно служит постоянным источником шуток во всех романах о Культуре, и чаще всего проявляется в насмешливых названиях кораблей, таких, как “Каким может быть гражданское применение?”, “Оценочное суждение” корабля класса “Головорез” , “Ксенофоб” корабля класса “Палач”, “За пределами обычных моральных ограничений” корабля класса “Мерзавец”, и т.д.)

Вспомним знаменитый диагноз, данный современности Вебером: создание “бездушных специалистов, бессердечных сластолюбцев”. В Культуре роль специалистов отведена искусственным интеллектам, и человечеству не остаётся быть только “бессердечными сластолюбцами”. [10] Таким образом, основной привлекательной чертой Культуры является обещание непрекращающихся вечеринок и нескончаемого секса и наркотиков. (Участники Культуры могут генетически и хирургически модифицировать свои тела, и часто пользуются этими возможностями для изменения своих гениталий так, чтобы испытывать более интенсивные, продолжительные и повторяющиеся оргазмы, или для выращивания специализированных желез, производящих психоактивные субстанции, притупляющих боль, вызывающих эйфорию, избавляющих от сонливости или вызывающих любые другие желаемые ощущения.)

Можно понять, почему Хорзе неприятна Культура. Поначалу кажется, что его претензия заключается в том, что её участники отказались от своей человечности ради машин. Но на самом деле он хочет культуру, в которой был бы более глубокий смысл, от чего Культура, по-видимому, отказывается – напротив, она все превращает в шутку. Культура неотразима, но ведёт себя по-дурацки. (“Хорза старался ничем не выдать своё презрение. Опять то же самое, как всегда, подумал он и попытался сосчитать, как часто он слышал — обычно от представителей обществ третьего и ниже уровней и обычно в общем и целом человеческих, в большинстве случаев от мужчин — в приглушённом и завистливо-удивлённом тоне, что “это” в Культуре “доставляет больше удовольствия”… Может быть, я сейчас услышу ещё что-нибудь и об этих чудесных наркотических железах, подумал Хорза.” [11])

Именно из-за таких декадентских настроений и несерьёзного отношения идиране предположили, что их победа над Культурой – решённое дело. При сравнении мягкого декадентства Культуры и жёсткого милитаризма Идиранцев кажется очевидным, что Культура не станет сражаться, а быстро сдастся. Но такое предположение оказалось ошибочным. На самом деле, Культура никогда бы не сдалась. [12] Чтобы понять, почему это так, надо обратиться к сути Культуры – конечной совокупности мемов (или ‘мемплексу’). Она связана с особой ролью, которую в Культуре играет Контакт.

Идея Контакта включает в себя гениальную экстраполяцию существующих тенденций либеральных обществ со стороны Бэнкса. Самым простым способом объяснить, чем является Контакт, будет сказать, что в его основе лежат директивы, прямо противоположные “Основной Директиве” Федерации из Звёздного Пути. Та прямо запрещает любое вмешательство в дела цивилизаций, не достигших технологического уровня путешествий со скоростью, превышающей скорость света. Культура, напротив, руководствуется противоположным принципом, вмешиваясь так часто и основательно, как только это возможно. Основной целью секции Контакта является скрытное (или не очень) способствование такому развитию всех цивилизаций, чтобы в итоге победили ‘хорошие парни’.

Конечно, иногда это входит в противоречие с собственными ценностями Культуры, так что в Контакте есть подсекция Особых Обстоятельств, чья работа заключается в том, чтобы разбить вошедшие в поговорку пару яиц, из которых потом можно будет сделать омлет. (При этом не создаются прецеденты, отсюда и словосочетание ‘особые обстоятельства’.) В большинстве романов о Культуре агенты ОО ближе всего к ‘героям’, хотя в их действиях всегда присутствует некоторая двусмысленность.

Большинству читателей такие действия интуитивно кажутся оправданными. Скажем, если в каком-нибудь примитивном мире развивается конфликт между фашистской диктатурой и демократией, защищающей свободные ценности, не кажется ли правильным, что технологически развитая раса пришельцев сделает все возможное, чтобы демократы, защищающие свободные ценности, победили? Диванные философы часто задаются вопросом, следует ли отправиться назад во времени и задушить малютку Гитлера в колыбели, если такая возможность представится? А ведь Культура способна на нечто подобное, так что этот вопрос для неё отнюдь не праздный. Решение о невмешательстве в такой ситуации, которое следует из Основной Директивы Федерации, выглядит по крайней мере противоречащим морали.

Но что значит, что Контакт способствует победе ‘хороших парней’? Это значит, что он вмешивается в конфликт на стороне, которая разделяет ценности Культуры. На кону здесь больше, чем просто личная свобода. Например, по мере развития технологий каждому обществу предстоит решить, как относиться к существованию искусственного интеллекта, и следует ли воспринимать отдельные искусственные интеллекты как личности и предоставлять им юридические права. Естественно, у Культуры есть своё мнение по этому вопросу, т.к. Культура управляется доброжелательной технократией разумных машин. Так что Контакт и Особые Обстоятельства вмешиваются с целью недопущения получения “углеродными фашистами” (т.е. теми, кто считает, что “только человеческий субъективный опыт имеет существенную ценность” [13]) доминирующей позиции на политическом поле любого мира.

Есть два способа охарактеризовать такое вмешательство. С точки зрения внутреннего наблюдателя Контакт обеспечивает победу истины и справедливости (или победу ‘хороших парней’). С точки зрения внешнего наблюдателя Культура занимается самовоспроизводством. Любое общество, которое попадается ей на пути, она изменяет так, чтобы превратить его в свою копию. [14] Более того, это не просто приятный досуг. Контакт, по-своему, и является “основной директивой” Культуры. Это душа Культуры и смысл существования для многих её обитателей. Но это также и основной механизм её распространения. Он обеспечивает вирулентность Культуры – на фундаментальном уровне она существует только для того, чтобы воспроизводить себя. Другой цели у неё нет.

Единственное желание, которое Культура не может удовлетворить при помощи собственных ресурсов – желание не чувствовать себя бесполезными – является общим для населяющих её как потомков человеческой расы, так и отдалённых потомков построенных человеческими руками машин. Единственным оправданием беззаботной и гедонической жизни, которой наслаждаются обитатели Культуры, для Культуры являются её хорошие дела: не просто поиск, каталогизирование, исследование и анализ исторических процессов других, менее развитых цивилизаций, а светское проповедование, которым занимается Секция Контакта, и вмешательство (явное или скрытое) в случаях, когда оно оправдано. [15]

Я думаю, что в этом заключено самое тонкое социологическое наблюдение Бэнкса, которое он опять же вывел из современных культурных тенденций. Для современности характерно несколько направлений развития. Одно из них включает в себя движение от предписанных к приобретённым источникам самоидентификации. Идея проста: в традиционных обществах будущее людей во многом определялось обстоятельствами их рождения или предписанными характеристиками – из какой ты семьи, какое место тебе уготовано, каков твой пол, и т.п. Существовал ограниченный набор ролей, каждая их которых описывала, как личности следует действовать в определённых обстоятельствах, и жизнь во многом состояла из следования назначенной роли. Современное общество, напротив, предпочитает ‘выбор’ ‘обстоятельствам’, и считает верхом несправедливости, если обстоятельства каким-либо образом приводят к ограничениям. Так что существует движение к приобретённым источникам самоидентификации – выбор школы, выбор профессии, выбор партнёра, выбор образа жизни. В нашем обществе при знакомстве с другими людьми принято спрашивать их о том, какие решения они приняли в жизни, а не о том, какими были обстоятельства их рождения.

Разумеется, у обоих подходов есть преимущества и недостатки. Преимущества наличия выбора для людей, живущих в обществе, ориентированном на достижения, слишком очевидны, чтобы их перечислять. Но существуют и недостатки. При старой системе назначаемых ролей люди не страдали от кризиса личности и им не приходилось тратить большую часть своего времени между 20 и 30 годами на то, чтобы ‘найти себя’. Хотя, если все выбрано за тебя, разрушается основа для принятия дальнейших решений. Не существует точки, которую можно взять за исходную для сравнения различных вариантов. Это приводит к кризису смысла, который Тейлор связывает со строгой оценкой. [16]

Люди проводят большую часть своей жизни, жалуясь на “проклятие Адама”, но при этом работа является самым частым источником смысла и ощущения достигнутого в жизни. Что же происходит, когда работа исчезает, и все превращается в хобби? Хобби приносит удовольствие. Люди прикладывают много усилий, пытаясь избавиться от работы, чтобы иметь возможность проводить больше времени за своими хобби. Но хобби при этом носят поверхностный характер. Они не могут дать жизни смысл именно из-за того, что не являются обязательными. В любой момент можно прекратить ими заниматься, и ничего не изменится, а это является лишь другим способом сказать, что в них нет никакого смысла.

Теперь рассмотрим возможности выбора, которые есть у участников Культуры. Они могут выбрать быть мужчинами или женщинами или кем-то средним (действительно, многие граждане Культуры меняют пол, и считается слегка эксцентричным сильно идентифицировать себя с полом). Можно жить так долго, как пожелаешь. Можно приобрести любую внешность и любой набор навыков. Можно по желанию изменить свою психологию или биохимию мозга, выучить все, что угодно.

Имея перед собой все эти варианты, что вы выберете? Или, иначе говоря, кем вы являетесь на фундаментальном уровне? Что создаёт вашу личность и делает вас уникальными? Анализируя прожитую жизнь, мы поймём, что все важные решения мы принимали под влиянием ограничений: наших природных талантов, пола, страны, в которой мы родились. Если их убрать, какие у нас останутся основании для того, чтобы сделать выбор?

К этой проблеме обращались авторы-экзистенционалисты, например, Альбер Камю. Парадокс свободы заключается в том, что она лишает выбор смысла. Камю советовал найти ответ в абсурдизме – просто принять этот парадокс. С ним согласились немногие. С социологической точки зрения у жителей современных обществ есть два пути разрешения этого кризиса смысла. Первый путь – это принятие традиционной идентичности – назовём это ‘неотрадиционализмом’ – и предполагаемой истинности предписанной категории. Большинство фундаменталистских религиозных течений относятся к этому способу, хотя есть и более лёгкие формы, например, когда американец из пригорода обнаруживает у себя кельтские корни, даёт своему ребёнку имя Кэл или Айдан и начинает посещать местный ирландский паб. Другой путь – это принятие моральной ценности свободы самой по себе. Обычно это также сопровождается проповедническим желанием принести свободу другим. [17]

Из-за этого в либеральных обществах и существует очень мощная тенденция ‘светского евангелизма’, которую и описал Бэнкс. Он приобретает особую актуальность из-за своей способности снять мощную напряжённость кризиса личности, существующей в современных культурах. Часто он ещё больше обостряется из-за подозрений в слабости и неспособности вынести возложенный на него груз. Поэтому “основная директива” Культуры, которую реализует секция Контакта, качественно похожа на религию идиран, и война между ними приобрела непримиримый и крайне разрушительный характер. [18] Каждая сторона по отношению к другой представляла угрозу существования – не в физическом смысле, но из-за того, что поражение разрушило бы убеждения, на которых базируются ощущения смысла и цели в жизни проигравшей стороны.

 

Это и делает Культуру конечным мемплексом, самой большой и глубокой точкой притяжения. Она существует только для самовоспроизводства. Она находит цель своего существования в поиске и обращении других обществ в свою культуру. Конечно, жители Культуры воспринимают это совсем иначе. С их точки зрения, они просто “поступают правильно”. Такой самообман, разумеется, тоже играет Культуре на руку и повышает эффективность её самовоспроизводства.

У Культуры есть общие черты с Боргом из Звёздного Пути. Разница в том, что Бэнкс обманывает читателей, заставляя их симпатизировать Боргу. [19] Он ловко намекает, что мы – те из нас, кто живёт в современных либеральных обществах – часть Борга. В Звёздном Пути Борг представлен в виде грубой карикатуры. “Вы будете ассимилированы, вы будете служить Боргу” – вряд ли Борг так это воспринимает. “Мы здесь, чтобы помочь. Кроме того, разве возможно, что вы не захотите присоединиться?” – так Культура воспринимает себя. Но с точки зрения внешнего наблюдателя Культура и Борг по сути похожи.

 

Резюмируя: создание Бэнксом Культуры базируется на трёх главных постулатах. Во-первых, предполагается, что в будущем для основных проблем социальной организации будут найдены технократические решения, и конкуренция между культурами будет происходить за счёт их вирусных, а не функциональных свойств. Во-вторых, Контакт является репродуктивным механизмом Культуры. В-третьих, действия Контакта являются не праздным способом отвлечься, а служат решением экзистенциального кризиса, возникающего в самой сути Культуры. Это делает Культуру ультравирусной: единственная цель её существования заключается в самовоспроизводстве.

 

Источники:

  1.  Карл Маркс, “Нищета философии”, в Карл Маркс, Фридрих Энгельс, “Собрание сочинений в 55-и томах”, т. 4, с. 109, Москва, Издательство иностранной литературы, 1955.
  2.  Richard Dawkins, “The Selfish Gene”, 2nd edition, Oxford, Oxford University Press, 1989.
  3.  Talcott Parsons, “The Society System”, New York, Free Press, 1951.
  4.  В книге “Игрок” Бэнкс описывает в качестве мысленного эксперимента империю Азад, в которой функциональная связь между культурой и социальными институтами приобрела крайнюю форму. Империя в буквальном смысле существует благодаря принятой в культуре практике игры в Азад. Победа агента Культуры над императором приводит к полному разрушению социальной структуры.
  5.  Joseph Heath, “Liberalization, Modernization, Westernization”, in “Philosophy and Social Criticism”, 20 (2004), pp. 665-690.
  6.  Bernard Suits, “The Grasshopper: Games, Life and Utopia”, Toronto, University of Toronto Press, 1978. “Итак, хотя игра не обязана быть единственным занятием в Утопии, она является сутью, ‘тем, без чего не обойтись’ в Утопии. Я представляю себе культуру, значительно отличающуюся от нашей в своём основании. Наша культура основана на дефиците – экономическом, моральном, научном, эротическом, – в то время как культура Утопии будет основана на изобилии. Главными институтами Утопии будут, соответственно, не экономические, моральные, научные, эротические инструменты, существующие сегодня, а институты, содействующие спорту и играм.” С. 194.
  7.  “Вспомни о Флебе”, с. ???.
  8.  “Вспомни о Флебе”, с. ???.
  9.  Charles Taylor, “What is Human Agency?”, in “Philosophical Papers”, Vol. 1, Cambridge, Cambridge University Press, 1985.
  10.  Закалве размышляет: “До этой минуты он не вполне верил слухам об изменённой физиологии представителей Культуры. Неужели они сознательно трансформировали самих себя — чтобы продлевать мгновения удовольствия, ведь говорят, что у них имеются особые железы, которые могут усилить любые ощущения… Однако в этом был некоторый смысл. Их машины могли делать многие вещи лучше, эффективнее, чем люди… Значит, высвободившуюся энергию можно направить на получение удовольствий — что ж, такая целеустремлённость в некотором роде достойна восхищения.” “Выбор оружия”, с. ???.
  11.  “Вспомни о Флебе”, с. ???.
  12.  “[Идиране] не предусмотрели того, что противник имел о них почти полное представление, а сами они неверно оценивали силу веры, стойкость (даже с оттенком страха) и боевой дух Культуры.” “Вспомни о Флебе”, с. ???.
  13.  “Выбор оружия”, с. ???.
  14.  Как говорит Бейчей, “Закалве, а тебе никогда не приходило в голову, что твои хозяева… “Культура” — так ведь они себя называют — не настолько заинтересованы во всём этом, как ты воображаешь и как они сами утверждают? … Они хотят, чтобы другие люди во всём походили на них, Шераданин. Они не проводят терраформирование и не хотят, чтобы другие им занимались. Это можно объяснить… Культура твердо верит в машинный разум, и считает, что и остальные должны в него верить, но мне кажется, что она также считает, что все цивилизации должны управляться машинами. Мало кто это поддержит.” “Выбор оружия”, с. ???.
  15.  “Вспомни о Флебе”, с. ???.
  16.  См. также Andrew Potter, “The Authenticity Hoax”, p. 263, Toronto, McClelland & Stewart, 2010.
  17.  Как замечает Поттер, “[н]емногих порадует предположение, что рецепт конечной точки человеческого развития, кульминации древней борьбы за право быть замеченными – немного улучшенное сочетание Билля о Правах и розничного магазина электроники.” “The Authenticity Hoax”, p. 239.
  18.  Как рассказывает Закалве, “[д]авным давно, далеко за пределами гравитационного колодца была волшебная страна, где не было ни королей, ни законов, ни денег, ни собственности, но все жили припеваючи, вели себя воспитанно и ни в чем не нуждались. Эти люди жили мирно, но им стало скучно, потому что такое случается, когда долго живёшь в раю, и они стали творить добрые дела. Заходить в гости к своим менее благополучным соседям и помогать им…” “Выбор оружия”, с. ???.
  19.  Это особенно очевидно в книге “Игрок”.